Россия во второй половине XVIв

историографии удержался долее всего именно при изучении этой  темы,  поэтому

для  историографии  Ивана  Грозного  так  характерны  блестящие   портретные

зарисовки ( Белинский, Аксаков, Ключевский). Н.К. Михайловский заметил,  что

“если историки, как Костомаров (роман “Кудеяр”), превращались ради  Грозного

в беллетристов, то  и  поэты,  как  г.  Майков,  превращались  ради  него  в

историков и  приводили в восторг настоящих  историков (г.  Бестужев-Рюмин)”(9)

и что на концепцию  Костомарова большое влияние  оказали известные  публицисты

К.Аксаков и  Ю.Самарин (  см.  Его  диссертацию  “Стефан  Яворский  и  Феофан

Прокопович”). Эта  особенность историографии Ивана  Грозного легко  объяснима.

Неудачи в собственно историческом объяснении царствования Ивана  Грозного  и

его эпохи привели  к попытке понимания и осмысления его  личности  как  героя

литературного   произведения.   Отсюда   и    определенная    концептуальная

зависимость  историков  от  литераторов  и  публицистов(10)   и   стремление

привнести в  историческое исследование совсем иную - назовем ее  литературной

- методику.

      Второе: при всем разнообразии  историографических  концепций   правления

Ивана  Грозного  все  они   сводимы  к   двум   основным   направлениям   -

дискредитирующему и апологетическому. Такое деление  не случайно:   в  основе

каждого из этих направлений лежит наиболее общее  представление  историков  о

сущности и  смысле  русской  истории  и  соответственно  о  критериях  оценки

исторических  личностей;  соответственно,  и  аксиоматика  каждого  из  этих

направлений глубоко  различна.

      В основе первого взгляда  -  оценка  Ивана  Грозного  с   точки  зрения

общечеловеческой  нравственности и морали, в основе второй  -  оценки  его и

его правления  с точки зрения государственных  успехов, достигнутых  при  нем.

Вторая точка  зрения не  только  неизбежно  приписывает  успехи,  достигнутые

Россией, личности  ее  монарха,  но,  что  более  важно,  сводима  к  другой

нравственной системе - этнической. Успехи России являются абсолютным  благом

вне зависимости  от тех средств, коими они достигнуты.

      Первый взгляд наиболее рельефно  выразил  М.П.  Погодин.  Характеризуя

Ивана IV и его  дела, он писал: “ Что  есть  в  них  высокого,  благородного,

прозорливого,   государственного?   Злодей,   зверь,   говорун-начетчик    с

подъяческим  умом,  -  и  только.  Надо  же  ведь,  чтобы  такое   существо,

потерявшее даже образ человеческий, не только  высокий  лик  царский,  нашло

себе прославителей” (11). Второй - у К.Д. Кавелина: “ Все то,  что  защищали

современники  Иоанна, уничтожилось, исчезло; все  то, что  защищал  Иоанн  IV,

развилось и  осуществлено; его мысль так была живуча, что пережила не  только

его самого, но века, и с каждым возрастала и  захватывала  больше  и  больше

места. Неужели  он был не прав?... От ужасов того времени  нам  осталось  дело

Иоанна; оно-то показывает, насколько он был выше своих противников” (12).

      Каждое из этих двух направлений  не столько  пыталось  опровергнуть  те

или иные положения  противного, сколько ставило под  сомнение саму  их  основу

- систему аксиом. К.Д. Кавелин считал, что историки  не  могут  рассматривать

исторического деятеля с точки зрения современной  им  нравственности,  такой

подход - ничем не оправданная модернизация  истории.  Защищая  Грозного,  он

писал: “ Иоанн  IV  есть  целая  эпоха  русской  истории,  полное  и  верное

выражение нравственной физиономии народа в данное время”, он  был  “  вполне

народным деятелем в России” (13).

       Однако  и  аксиоматика,  построенная   на  “государственной   пользе”,

находила  у  Погодина  не  менее  веские  возражения.   Он   отвергал   саму

возможность деятельного  участия Ивана IV в составлении  нового  судебника  и

других важнейших  государственных  преобразований   50-х  годов,  а  также  в

победах России над осколками многовекового  врага - Золотой Орды -  Казанским

и Астраханским ханствами. “  В  царствование  Грозного  бесспорно  совершено

много великого; но, - спрашивает  Погодин, -  мог ли  такой человек,  как

Иоанн, проведший  свое детство  и  отрочество  так,  как  он,  никогда  ничем

серьезно не занимавшийся, мог  ли  он  в  17-20  лет  вдруг  превратиться  в

просвещенного законодателя?”. Он мог оставить прежний  бурный  образ  жизни,

мог утихнуть,  остепениться,  заняться  делом,  мог  охотно  соглашаться  на

предлагаемые  меры, утверждать их, - вот и все; но чтобы он мог вдруг  понять

необходимость  в  единстве  богослужения,  отгадать  нужды   и   потребности

народные, узнать местные злоупотребления,  найти противодействующие  меры,

дать нужные правила касательно суда, например, об избрании  целовальников  и

старост в городах  и т.д. - это ни с чем не сообразно”. Иоанн  был  вполне  в

руках  своих  советников,  Сильвестра  и   Адашева,   и   их   партии,   что

подтверждается  и  свидетельством  современников,  и  собственным  негодующим

признанием Грозного в письмах к  Курбскому.  А  затем,  когда  влияние  этой

партии было парализовано, в последние двадцать пять лет жизни Иоанна  нельзя

указать  никаких  законов,  постановлений,  распоряжений,   вообще   никаких

действий, из которых  был бы виден его  государственный  ум  и  то  понимание

требований  народной  жизни,  какое  проявлялось  в  первой   половине   его

царствования. В продолжение всего этого времени “ нет ничего, кроме  казней,

пыток, опал, действий разъяренного гнева, взволнованной  крови,  необузданной

страсти” (14).

      В самом конце  XIX  века,  в  1899  году,  концепция  правления   Ивана

Грозного  пополнилась  еще  одной,  принадлежащей  перу  С.Ф.  Платонова   и

изложенной в  первой части его  “  Очерков  по  истории  смуты  в  Московском

государстве  XIV-XVII  вв.”.  Концепция  эта  имела  исключительный   успех.

Впоследствии  она  с  некоторыми  изменениями  воспроизводилась  и   в   его

лекционном курсе (15) и в книге “ Иван Грозный” (16).

      Прежде чем перейти к разбору  взглядов  Платонова  на  правление   Ивана

Грозного и  на опричнину, нам представляется уместным привести  здесь  оценку

его концепции  некоторыми советскими историками.

         С.Б.     Веселовский:     “Последним     словом     дореволюционной

историографической  науки считалась сложная  и  замысловатая  концепция  С.Ф.

Платонова”(17). И далее: “  В  погоне  за  эффектностью  и  выразительностью

изложения лекций С.Ф. Платонов отказался от присущей ему осторожности  мысли

и  языка  и  дал  концепцию  политики  царя  Ивана,  столько   переполненную

промахами и  фактически неверными  положениями,  что  поставил  критиков  его

построений в  весьма неловкое положение...”(18).

      Следующим  образом  оценивал  концепцию  С.Ф.  Платонова   А.А.  Зимин:

“Наиболее продуманную  и развернутую оценку опричнины  с  буржуазных  позиций

мы находим  в трудах С.Ф. Платонова”(19).

       Оценка  работы  Платонова   С.Б.  Веселовским со  всех  точек зрения

парадоксальна.   Концепция,    “переполненная    промахами    и    неверными

положениями”,  объявлена  последним  словом   дореволюционной   исторической

науки. В  какой-то  степени  эта  негативная  оценка  Веселовским  Платонова

связана с популярностью  концепции последнего в 30-е - 40-е годы. В то  время

в советской  историографии, как уже говорилось, апологетическое  отношение  к

Грозному,  противником   которого   был   С.Б.   Веселовский,   безраздельно

господствовало. Однако, даже учитывая  эту  поправку,  необходимо  признать,

что мнение С.Б. Веселовского выглядит достаточно странно.

      Парадоксальность оценки концепции  С.Ф. Платонова как последнего  слова

буржуазной исторической  науки  советскими  историками,  -  а  с  ними  были

солидарны и  крупнейшие русские буржуазные  ученые  предреволюционных  лет  (

П.Н. Милюков ) - в  том, что сам С.Ф. Платонов - во всяком случае, вначале  -

не считал свои взгляды на опричнину оригинальными. В предисловии  к  первому

изданию “ Очерков  по истории смуты в Московском  государстве  XVI-XVII  вв.”

он писал о  той части работы, где было изложено его  понимание  опричнины:  “

Если   автору   дозволено   будет   назвать   свой   труд    самостоятельным

исследованием, то он не отнесет такого определения, в его точном  смысле,  к

первой  части  “  Очерков”.  Многообразие  сюжетов  и  изобилие  материалов,

входящих  в  тему  этой  части,  требовало   бы   не   сжатого   очерка,   а

многостороннего специального исследования. Автор не имел времени для  такого

исследования  и не чувствовал в нем надобности. Ученая литература давала  ему

возможность собрать  достаточный  для  его  цели  материал  из  монографий  и

общеизвестных сборников исторических документов”(20).

      Не только предисловие, но и само содержание  первой  части  монографии

внешне подтверждает эту несамостоятельность. В общей  оценке  кризиса  России

середины XVI века С.Ф. Платонов солидарен с В.О. Ключевским. Так же,  как  и

он, причину кризиса  С.Ф.  Платонов  видит  в  противоречиях,  заложенных  в

основании Московского  государственного и общественного  порядка.

      “Первое из этих противоречий, - пишет С.Ф. Платонов, -  можно   назвать

политическим  и  определить  словами  В.О.  Ключесвского:  “Это  противоречие

состояло в  том,  что  московский  государь,  которого  код  истории  вел  к

демократическому  полновластию,  должен  был  действовать  посредством  очень

аристократической администрации”. Такой порядок  вещей  привел  к  открытому

столкновению  московской власти с родовитым боярством во второй половине  XVI

века. Второе  противоречие  было  социальным  и  состояло  в  том,  что  под

давлением   военных   нужд   государства,   с   целью   лучшего   устройства

государственной обороны, интересы промышленного и  земледельческого  класса,