Вопрос  о равномерном обложении земли  связывался с назревшей необходимостью частичного перераспределения собственности. Журнал писал: “Владение большими пространствами земли при равном обложении сделалось бы невозможным, так как доход с небольшой сравнительно запашки поглощался бы налогом с бездоходных участков и, вследствие этого, эти участки, лежащие пустырями, и леса стали бы переходить от помещиков и казны в собственность крестьян, которые сумели бы эксплуатировать эти земли с пользой для всей страны”.

     Вместе  с тем журнал выступал против усиления торгово-промышленной буржуазии. Журнал полагал, что понижение земельного ценза повысит роль в земстве  “более мелких, но настоящих земских хозяев и устранит по возможности влияние кулаков”. Либерально-буржуазные мотивы в журнале переплетались с народническими. Помимо расширения избирательного права журнал требовал отмены административного контроля над земством и губернаторской цензуры, предоставления земству действительной исполнительной власти. Выступая с этой конкретной программой пересмотра Положения 1864 г., журнал отмечал, что все это — “средство только второстепенное”, что “сущность дела в общих условиях”. Какие условия имеются в виду, об этом автор сказать не мог, но ясно, что речь идет об общеполитических условиях в стране.

     Признавая необходимость законодательных  мер и инициативы государства, “Русская мысль” считала, что за упорядочение земского дела “должно приняться само общество,. пользуясь для этого организованными своими центрами, причем мы разумеем и крестьянство, которое в этих именно земских центрах и соприкасается с прочими сословиями”⁶⁰. С этими мыслями об ответственности общества за развитие самоуправления, о зависимости успехов деятельности земства и его будущего от “общих условий” мы встретимся еще раз в “Очерках русской жизни” Шелгунова.

     Большое внимание земскому вопросу уделяла  “Неделя”. Одним из основных положений, которые выдвигались ею в это  время, было требование общих земских съездов. О насущной необходимости их газета писала в 1885 г. в статье “Земские съезды”. В одной из статей по поводу областных земских съездов газета высказывалась за создание особых об властных органов, которые бы наблюдали за осуществлением  решений областных съездов. Вопрос об общеземском представительстве, столь широко обсуждавшийся в прессе в начале 80-х годов, в годы реакции почти совершенно не ставился. Тем более представляет интерес постановка его “Неделей” в 1885—1886 гг. Из других требований “Недели” в земском вопросе следует отметить программу расширения избирательного права 1864 г., понижения имущественного ценза, устранения неравномерности представительства, которое было в ущерб сельским обществам. В ряде специальных работ о Дворянском банке, о 100-летнем юбилее Жалованной грамоты “Неделя” выступала против сословных притязаний дворянства, против предложений реакционной прессы предоставить крупным земельным собственникам права гласных без выборов.

     Подводя итоги обзору периодической печати в годы, предшествовавшие составлению проекта земской контрреформы,. надо отметить, что реакционные органы вели яростную атаку против всесословного местного самоуправления и выдвинули в 1885 г. общую программу пересмотра буржуазного законодательства 60-х годов, побуждая правительство к фактическому уничтожению земства; либеральная пресса защищала принципы реформы 1864 г. и в это время еще довольно часто выступала за их дальнейшее развитие.

     Атака, предпринятая реакционной прессой против реформ 60-х годов, не осталась без последствий. Статья Пазухина, впервые наметившая основные звенья общего плана пересмотра буржуазного законодательства, оказала большое влияние на сплочение реакционных сил как в среде дворянства, так и в правительственных кругах. Пазухин был признан как бы идеологом реакции. Министр внутренних дел Толстой назначил Пазухина правителем своей канцелярии и передал ему для составления проекта контрреформ все дела закрывшейся Кахановской комиссии. Правительство Александра III брал на вооружение программу дворянской реакции. 

2. Личность  Александра III в работах  французских дореволюционных историков

2.1. Интерес французских историков к русской империи.

     Исторически сложилось так, что Франция ХIХ  столетия всегда была в поле зрения отечественных историков, тогда как интерес французских историков к русской империи нельзя назвать постоянным и устойчивым.

     В первой половине девятнадцатого века «гроза двенадцатого года» и Крымская кампания 1853 — 1856 гг. надолго внесли напряженность в русско — французские отношения. Эти события долгое время определяли негативные позывные исторической памяти великих народов, хотя и в этот период обаяние и притяжение французской культуры и цивилизации оставалось доминантой сознания образованной России. Политика, спровоцировавшая отчуждение двух народов, способствовала и возрождению интереса французского общества к своему Восточному союзнику в самом конце ХIХ и начале ХХ веков. К этому времени относятся первые работы французских историков, посвященные политическому режиму Александра III и его создателю. За исключением исследований Э. Флуранса ²и фундаментального труда А. Леруа — Болье французские историки не претендовали ни на глубину анализа, ни на широту охвата проблем. В основном это были публицистические или полупублицистические очерки о России и ее императоре, с точки зрения их надежности как союзника во франко — германском противостоянии, разбросанные по различным периодическим изданиям³.

2.2 Анализ трудов по истории тринадцатилетнего правления Александра III в работах Сильвена Бансидуна

     К сожалению, Первая мировая война, русская  революция и грандиозные катаклизмы двадцатого столетия почти вычеркнули из сферы интересов французских  историков эпоху Александра III, казавшуюся совершенно ничтожной в сравнении, например, с наполеоновской. «Традиция» оказалась столь устойчивой, что и к исходу ХХ в. французская историография русской истории периода правления Александра III весьма небогата.

     Тем интереснее публикации, авторы которых  обратили пристальное внимание на «потерянную эпоху» и личность тринадцатого императора на троне. Французский историк Сильвен Бансидун, известный своими трудами по экономической и общественно-политической истории России конца ХIХ – начала ХХ вв., написал и биографию Александра III⁴.

     В отечественной историографии личность предпоследнего русского императора рассматривалась  в основном в связи с его  курсом контрреформ. Сам Александр III ни популярностью, ни особыми симпатиями советских историков не пользовался. Лишь в последние годы оживился интерес к эпохе и личности «бегемота в эполетах» (выражение А. И. Кони). Более того, наряду с теми кто отстаивал и отстаивает прежние позиции и оценки появились и те, кто требуют полного пересмотра характеристик как самого царя, так и его внутренней политики (внешнеполитическая концепция и деятельность «реакционера на престоле» и ранее не подвергалась такой суровой критике как контрреформы).

     В связи с попытками переоценки ценностей в отношении идеологии  и практики Александра III в современной российской исторической науке, особенно интересен взгляд на проблему со стороны, в частности глазами французского исследователя.

     Предмет данной статьи — анализ взглядов С. Бансидуна на личность и политическую индивидуальность Александра III, степень его самостоятельности или зависимости от ближайшего окружения во внутренней политике.

     В статье «Непризнанный царь: Александр III (1881 — 1894)» (фрагмент будущей книги  о русском императоре) французский  историк актуальность избранной  темы обосновал тем, что «до наших дней личность и царствование Александра III вызывает идеологические и политические споры». Та же идея звучит и в предисловии автора к монографии⁵. Замечу, что «личность и царствование Александра III» — вопрос, который стал дискуссионным лишь в последнее время, поскольку ранее эта тема не вызывала особых противоречий (во всяком случае, среди советских историков, что касается дореволюционной историографии, то сам же Бансидун указывал на крайнюю скудость трудов по истории тринадцатилетнего правления Александра III). Например, апологетом императора, как уже говорилось, выступил А. Н. Боханов, на книгу которого откликнулся рецензией Н. А. Троицкий. Последний, сделав множество справедливых (хотя и резких по форме) замечаний о содержании книги считает, что Боханов «сочиняет миф о «самом народном монархе»

     Таковы  на сегодня два полюса отечественной  исторической науки в изучении личности и политики Александра III. Естественно, что Бансидун вряд ли догадывается об этой полемике и его позицию  можно рассматривать как объективно свободную от идеологических и политических пристрастий, рожденных на российской почве.

     Французский историк пытается быть объективным  в отношении своего героя, отмечая  его человеческие достоинства и  недостатки, политические просчеты и удачи. К числу несомненных достижений царя отнесены строительство транссибирской магистрали, индустриализация, франко — русский союз и осмотрительная внешняя политика. «Список» промахов и откровенных провалов во внутренней политике несколько обширней: ликвидация либерального курса, экономический кризис и страшный голод 1891 г., ограничение свободы прессы, рост недовольства рабочих и крестьян, и как следствие, ответственность за первую русскую революцию.

     Бансидун, пытаясь сохранить объективность, указывает и на отрицательные черты великого князя Александра Александровича, и на существенные пробелы в его воспитании и образовании⁶. Вместе с тем, автор явно преувеличивает и начитанность наследника престола, и его интерес к русской литературе вообще. Так, отметив нерасположенность будущего самодержца к творчеству Льва Толстого, И. С. Тургенева, автор указывает, что великий князь предпочитал произведения П. И. Мельникова-Печерского, Н. С. Лескова и особенно Ф. М. Достоевского, с произведениями которого (в частности романом «Бесы») его познакомил К. П. Победоносцев. Отмечу, что работами Ю. В. Готье еще в конце 20-х гг. прошлого века (Бансидун их почему-то игнорирует) доказано с каким трудом добивался Победоносцев, чтобы наследник престола прочитал хотя бы что-то. Большинство произведений великой русской литературы так и остались им непрочитанными. О литературных достоинствах писателей, так же как и политической их ориентации, наследник престола узнавал опосредованно через того же Победоносцева, не затрудняя себя чтением оригинала. Более того, профессора – наставника повергали в шок безграмотность и отсутствие у воспитуемого всякой тяги к знанию, к литературе. Пробелы в образовании великого князя, а затем и российского самодержца Константин Петрович пытался преодолеть столь же настойчиво, сколь и безуспешно. Долгое время он настойчиво рекомендовал вел. кн. Александру Александровичу самую разнообразную литературу: историческую беллетристику И. И. Лажечникова и М. Н. Загоскина, сочинения Ф. М. Достоевского, статьи Ю. Ф. Самарина, классические труды по истории, сочинения по церковным, политическим вопросам и многое другое Не надеясь, что подопечный самостоятельно осилит весь объем предложенной к прочтению литературы, Победоносцев пытался максимально упростить восприятие для ученика текстов. Так, настойчиво советуя вел. князю прочитать книгу Нила Попова «Россия и Сербия», Константин Петрович 28 октября 1869 г. писал: «…позволю себе обратить внимание ваше на краткое предисловие автора, на последнюю главу 2-го тома о восточной войне, и на последние страницы книги, на которых извлечены автором основные мысли и положения из всего сочинения».Однако, все старания Победоносцева придать Александру III хотя бы некоторый интеллектуальный лоск остались безответными. Тринадцатый император до конца жизни был не в ладах с грамматикой и орфографией (очень любил «вбивать» в предложение сразу несколько восклицательных знаков там, где ему хотелось), читал мало и неохотно, к искусству, абстрактным вопросам философии, политики, церкви, права, относился вполне равнодушно или даже с подозрением. Придя к власти, Александр III, человек «ниже среднего ума и ниже среднего образования» (выражение С. Ю. Витте) в решении важных политических вопросов полагался на трезвый расчет и советы практиков–профессионалов, которых умело подбирал и весьма ценил.

     Трудно  сказать, что явилось причиной такого существенного пробела в монографии французского историка — невнимание к фактам и работам предшественников или стремление завуалировать низкий образовательный уровень Александра III, которому автор (вопреки тщательно подчеркнутой объективности) все же симпатизирует. Эти симпатии становятся очевидными, когда Бансидун характеризует Александра III как самого русского из всех монархов на русском престоле вплоть до 1917 г., сумевшим восстановить подорванный «нигилистами» и «анархистами» престиж государства⁷, что, вероятно, и представляется исследователю одной из важнейших заслуг самодержца. «Русскость» Александра III объясняется в первую очередь консервативно – ортодоксальным влиянием Победоносцева, что не вызывает возражений и соответствует выводам нескольких поколений советских историков, (на которые автор пять же не ссылается). Гораздо сомнительнее вывод Бансидуна о тесных связях юного еще наследника престола «с кружками славянофилов» И. С. Аксакова, Ю. Ф. Самарина и близкой к ним фрейлиной императрицы Е. Ф. Тютчевой. Против излишнего увлечения наследника идеями славянофилов выступал все тот же Победоносцев. Этот очень важный факт биограф русского императора упустил из виду, хотя в исторической литературе он отмечался неоднократно.

     Раздел  о «вхождении» Александра III во власть один из наиболее интересных в монографии французского исследователя. Бансидун отмечает, что растерянный после  «трагических событий» новый самодержец вынужден был первое время «искать ценных советников», главными из которых были, по мнению историка, наставник самодержца, обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев, журналист М. Н. Катков, князь В. П. Мещерский, министр внутренних дел, граф Д. А. Толстой, славянофил И. С. Аксаков⁸. Они и составили ядро «архитекторов» твердого курса. В отношении последнего из названных, Бансидуном допускает явную ошибку, поскольку лидер славянофилов в число важнейших информаторов и советников Александра III никогда не входил. Ошибку, видимо, сознает и сам историк. Не случайно, что среди тех советников Александра III, которых он характеризует персонально, И. С. Аксакова нет.

     Эту пеструю компанию объединяло, как  считает Бансидун, осуждение либеральных  идей, особенно распространившихся после  лета 1874 г, когда неудачное «хождение  в народ» имело трагическим эпилогом убийство Александра II, заплатившего жизнью за «свои прошлые ошибки» и поставившего страну на грань катастрофы. Центром притяжения для «охранителей» стала фигура монарха, «испытавшего беспокойство за свою жизнь и семью» и «растерянного после жестокой агонии отца». Исследователь уточняет, что «они объединились ради борьбы со всеми поползновениями либерализма» и стремления «вернуться к идеологии православия, самодержавия и национализма», опороченной в прежнее царствование. Верно определив общую платформу «советников» Александра III, Бансидун, к сожалению, не уточняет существенных расхождений в идеологии и позиции «охранителей». Кроме того, ни один из хранителей никогда не настаивал на полном восстановлении дореформенных порядков.