Эпизоды один за другим раскрывают нравственную суть человеческих отношений, постепенно готовя нас к трагической развязке.

    Цинизм, бездуховность - первый сюжетный пласт рассказа. С ним плотно состыкован второй пласт - экологическая катастрофа.Картины природы в произведении - не просто фон, на котором развёртывается действие, они имеют важное значение в структуре рассказа. В них заключается глубокий смысл, ибо в отношении к природе, к земле раскрывается духовный облик человека, проявляется его нравственная сущность.

    Мы  видим деревню "задыхающуюся в  дикоросте", прорвавшуюся трубу центрального отопления, описанную так натурально, что словно ощущаешь её "ароматы".⁶

    Оба эти символа помогают яснее, без  прикрас увидеть многие беды и  реальные опасности. Это определённая авторская позиция, это стремление взволновать читателя, заставить  его оглянуться вокруг.

    В.Астафьев, беззаветно любящий человека, всем ходом своего повествования доказывает, сколь необходима острейшая борьба с бездуховностью, приспособленчеством, как червь, изнутри подтачивающими нравственные устои общества, которому всегда было легко "оперировать" судьбами тысяч людей. Но не хватало внимания к конкретным судьбам. Когда над Людочкой надругался бандит, она оказалась в полнейшем одиночестве. На улице за неё струсил заступиться предводитель городской шпаны, спасовавший перед более изощренным мошенником. Сразу же отшатнулась от неё хозяйка квартиры (своя рубашка ближе). Не до Людочкиной беды оказалось и в родительском доме. Повсюду главная героиня сталкивалась с равнодушием. Именно этого она не смогла выдержать - предательства близких ей людей. Но отступничество проявилось раньше. В какой-то момент Людочка осознала, что она сама причастна к этой трагедии. Она сама проявляла равнодушие, покуда беда не коснулась её лично. Не случайно Людочка вспоминала отчима, тяжкой судьбой которого она прежде не интересовалась. Не зря вспомнился умирающий в больнице парень, всю боль и драму которого не хотели понимать живые. Им, живым, не его боль, не его жизнь, им своё сострадание дорого, и они хотят, чтоб скорее кончились его муки, для того чтоб самим не мучиться. "Живые не хотели приносить себя в жертву умирающему. Сама Людочка тогда не сознавала, что, сделай она шаг к умирающему, возможно, тогда свершилось бы чудо: вдвоём они сделались бы сильнее смерти, восстали бы к жизни, в нём, почти умершем, выявился бы такой могучий порыв, что он смёл бы всё на пути к воскресению".

    Героиня оказалась от этого далека. И вполне естественно, что, попав в беду, теперь уже она не встретила понимания  у других. Вот что подвело девушку  к трагическому исходу.

    Обращает  на себя внимание композиция рассказа. После повествования о случившемся с Людочкой несчастья, автор возвращает нас памятью героини в прошлое, чтобы найти объяснение происшедшему.

    Писатель  стремится к такому изображению, когда читатель получает возможность  не только увидеть, но буквально ощутить  живой ток жизни в картине, что встаёт перед ним.

    Сюжет - не только и не просто видимая событийная, но чаще и больше сокрытая подтекстовая связь, сцепляющая текст направляющим движением авторской мысли. В  нашем случае - мысли о всеобщей взаимосвязанности судеб, живущих  в разъединённом, расколотом, но в одном мире, на одной земле.

    Людочка приняла на себя грехи очень многих: Стрекоча, матери, школы, Гавриловны, советской  милиции, молодёжи городка. Это то, с  чем не мог согласиться ещё  Достоевский - искупление невинными  и непонимающими чьих-то грехов.

    Трагедия  девушки - недолгая жизнь, беспросветная, однообразная, серая, безучастная, без  ласки и любви.

    Смерть  героини - это её взлёт. Только после  смерти она вдруг стала необходима матери, Гавриловне, её заметили.

    Рассказ на редкость трогателен, потому что читатель чувствует, как сам автор удивительно заботлив и добросердечен к этой девушке. В уста Гавриловны Астафьев вложил большое число афоризмов, устойчивых оборотов ("золотко моё", "голубонька сизокрылая", "ласточка", "касаточка"). Это используется автором для характеристики хозяйки, эмоциональной оценки её индивидуальных качеств.⁷

    Герои Астафьева наследуют стиль и  дух своего времени и их речь не просто говор, а "выразитель всех сил  умственных и нравственных".

    "Плохие" выписаны со смаком. Остаётся только поаплодировать писателю за великолепное знание жаргона ("рвём когти", "кореши", "отвали", "пахан").

    Русские пословицы, поговорки и другие устойчивые словосочетания и выражения занимают значительное место среди используемых писателем изобразительных средств прежде всего потому, что в них заложены большие выразительные возможности: высокая степень обобщенности, эмоциональность, экспрессивность. Автор передаёт нам своё мироощущение удивительным по художественной выразительности, ёмким, пластичным языком. Устойчивые обороты придают речи героев живость, меткость, свойственную народной речи ("втемяшилось в голову", "гнуть спину", "работала как конь").

    Богат, колоритен, неповторим в своём мелодичном звучании язык Астафьева.

    Помимо  простых олицетворений (таких, как "деревня задохнулась в дикоросте", "испустившего резиновый дух крокодила Гену") используется множество сложных, полных эпитетами и метафорами, создающих отдельную картину ("пьяно шатаясь, ходило вприсядку, поплясывало изношенное сердце", "серебряные заморские пуговицы отстреливались от фрака"). Поэтому произведение получилось таким насыщенным, ярким, незабываемым.

    Писатель  не сосредотачивает внимание лишь на теневых сторонах жизни. В его  рассказе присутствует светлое начало, которое, скрашивая многие невзгоды, исходит из сердец тружеников, кои не переводятся на Руси.

    Вспоминается  сцена сенокоса, когда "Людочка  и мать метали стог", а потом  девушка "в родной реке смывала  с себя сенную пыль и труху... с  той радостью, которая ведома лишь людям, всласть поработавшим".

    Художественный  приём контраста, удачно применённый  здесь писателем, подчеркивает духовную близость человека с природой, которую  невозможно ощутить в городе, погрязшем  в темноте невежества, нищете и  полной отсталости.

    Посмотрите вокруг: раздоры, злость, гордыня мучают и терзают нашу землю. Если не мы, то кто прорвёт этот замкнутый круг? Поэтому особенно актуальны проблемы в свете сегодняшнего дня, поднятые В. Астафьевым.

    Думая о Людочке, о её судьбе, о той  растлевающей, гнетущей обстановке, в которой живут её ровесники и их близкие, невольно хочется воскликнуть: "Это хуже правды..."

2.3. Духовное одиночество  современного человека

    Нравственные  категории не извлекаются из непосредственного  опыта индивида, но равным образом  они не впитываются с молоком матери, в них концентрируется нравственная культура народа и человечества. При благоприятных условиях обеспечивается преемственность форм жизни, поведения, оценок, и освоение нравственных категорий происходит как бы само собой, ибо естественность исполнения нравственных норм, самооценок и поступков воспринимается и совершается как свобода.

    Эволюционное  развитие культуры порождает иллюзии  об отклоняющемся от нравственных норм и понятий поведении как об аномалии человеческого естества. Но и при разрушении эволюционного ряда, его преемственных связей невольно предполагается, что человек, например, двадцатого века превосходит человека восемнадцатого столетия хотя бы тем, что время протекших столетий очеловечило его более древних пращуров.

    Современный человек может находиться на вершине научных исканий, на вершине технических способностей и в то же время бросить на произвол судьбы стареющую мать, растоптать чужую боль, в упоении научно-технического исследования не брать в расчет антигуманный характер результатов своих разработок.

    Основа  очеловечивания — это не только предметно-практическая орудийная  деятельность, но и обретение нравственных понятий. Нравственность кристаллизуется в формах культуры, а христианство создало высочайший тип культуры. Всякая культура имеет свою устремленность и свои следствия, которые не всегда совпадают. Устремленность христианства к истине, к любви, к прощению и милосердию, приобщенности к глубинам человеческой души проторила пути к нравственному совершенствованию, к очеловечиванию.

    Отрицание христианства в формах атеизма фактически становилось претензией на создание нового типа культуры, в которой оказались представлены более высокие формы очеловечивания.

    И опять-таки, хотя диалектика настойчиво утверждала закон прогресса через снятие, отрицание отрицания, практики от диалектики предпочли форму критикуемой ими же негации, тотального разрушения прежней меры культуры, возжелав совершить свой антропосоциогенез, сохранив для высшего восхождения к человеку коммунистического будущего преимущественно орудийную деятельность и создав новые мифологемы духа, немногим отличающиеся от дохристианских, а порой и вовсе внечеловеческих.

    В ряду безоглядной критики и отвержения традиций культуры едва ли не правофланговым оказался научный атеизм. Речь идет о той форме категорического высокомерия над религиозным духом, которое выливалось в вандализм, до коего не дошли и не додумались иноземные поработители, исповедующие к тому же нехристианскую религию. Практический атеизм искоренителей довольствовался тощими клише — лозунгами: "Бога нет!", "Религия — мракобесие, опиум", "В светлом будущем нет места религии и попам-душегубам". Здесь не требовался даже рационалистический критический анализ, свойственный атеистам французского просвещения, довольно было обнажить шашки и крушить, уничтожать, жечь, требовалось поголовно стать воинствующими безбожниками. В результате "пропагандисты научного атеизма привыкли рассматривать себя не столько как исследователей духовной жизни, сколько как борцов против заведомо "чуждой" идеологии и конструкторов "нового человека". Поэтому для них (как, впрочем, и для соответствующих редакторов и издателей) решающими были не критерии глубины и достоверности в объяснении религии, а идеологическая "воинственность" и непременная "наступательность". Именно поэтому, кстати, атеистические публикации постепенно стали зоной, закрытой для серьезной критики…"

    Нынче атеисты укрылись подчас в званиях религиоведов, якобы "объективно" изучающих религии мира, отвергая "конфессиональный патриотизм". С. Н. Булгаков еще на заре XX века разглядел в таких объективистах евнухов, сторожащих гарем и пытающихся разглагольствовать о глубинах любви.

    Почему  мысль вновь и вновь возвращает нас к историческим урокам христианства, религии вообще? Расчеты на расцвет новой духовности через избавление от религии как тьмы прошлого не оправдались. Для духовности всё чаще, всё более не остается ни времени, ни места. Ей и не отведено подлинного места в современной жизни, в современной школе. Труд россиянина всегда был нелегок, и все-таки находилось время для молитвы и покаяния. То, в чем ныне нередко видят лишь внешнюю ритуальность, оживляло усталое тело, побуждало к благодарности за прожитый день, к раздумьям о причиненном зле, несправедливости, распре, подвигало человека к доброму поступку и прощению. Икона в светелке — каждодневная мера и оценка для пробуждающегося и засыпающего человека, не забывающего соприкоснуться взглядом, душой с красным углом, но в России издавна общение с иконой — это и есть непосредственное общение с Богом. По-видимому, одним атеистическим мракобесием нельзя объяснить крушение религиозного духа нашего народа, а вместе с ним и нравственности. Разорение храмов, истребление монастырей, уничтожение священнослужителей не без малых оснований рассматривалось разрушителями в качестве кратчайшего пути к полному избавлению от веры. Но мы погрешили бы против истины, если бы не соотнесли угасание религиозного духа в нашей стране с тенденциями всех цивилизованных обществ.⁸

    До  сих пор устойчивость моральных норм поддерживается семейными традициями, трагедии же деградации нравственности обнаруживаются обычно там, где такие преемственные нити ослабли или исчезли вовсе. Нынешние сексологи, например, пишут о крушении христианских норм морали. Что же, в частности, имеется в виду? Добрачная целомудренность, супружеская верность, раскаяние в непорядочных по отношению к семье поступках. Скепсис и ирония в отношении традиционных форм морали остаются сомнительными завоеваниями человечества.

Заключение

    Жестокость, цинизм, эгоизм тоже переходят в разряд весьма современных качеств. Нынешняя мода на крестики подчас лишь подчеркивает степень такого цинизма. В. Астафьев нарисовал жестокими, беспощадными красками бесовство молодого насильника с крестиком на шее в рассказе "Людочка".