Не называй  меня сестрой своей,

Не выйду  я из выгнутых ветвей,

Не перейду  в твое хромое тело…. 

«Дриада» 

      В поэзии Тарковского можно обнаружить много моделей связанности мыслящего  существа с природой. Причем, в каких-то текстах «я» - это душа человека в природе, в каких-то плоть или совокупная сущность homo sapiens, растворенная в окружающем живом мире: 

Листья, братья мои, дайте знак, что через  полгода

Ваша  зеленая смена оденет нагие деревья.

Листья, братья мои, внушите мне полную веру

В силы и зренье благое мое и мое осязание,

Листья, братья мои, укрепите меня в этой жизни,

Листья, братья мои, на ветвях удержитесь для  снега. 

«Листья, братья мои…» 

      Обращение к листьям в этом стихотворении  – это уговаривание братьев (самых  близких, кровных существ) и  в том, чтобы они бережно одели нагие ветви, позаботившись о своем организме-дереве, и в том, чтобы они поделились своей верой, дающей силу, и в том, чтобы они «удержались» сами, потому что снег на них – это красота и знак непрерывности календарных изменений и сцеплений.  Братство с листьями – это характерный для Тарковского тип связанности человека и флоры. В другом стихотворении эта одушевленность будет выражена тоже антропоморфно: «Под сердцем травы тяжелеют росинки». «Сердце травы» может быть дополнено образом из строчки: «деревьев с перебитыми ногами», может трансформироваться в безумную общность переживаний:

И если я твержу деревьям сумасшедшим,

Что у  меня в росе по локоть рукава,

То, кроме  стона, им уже ответить нечем. 

«Мне опостылели слова…» 

      А может  умножиться и в такой (горестной) модели: 

Оплакав молодые годы,

Молочный  брат листвы и трав,

Глядишься в зеркало природы,

В ее лице свое узнав.

Исчерпывающая одухотворенность всего в природе

 

«Деревья» 

       Но одушевляются у Тарковского не только растительные, но и животные единицы. Например, в следующих строчках, одушевляются и наделяются человеческим поведением уже не растения, а насекомые:  

Бабочки хохочут, как безумные,

Вьются  хороводы милых дур. 

«Бабочки  хохочут, как безумные…» 

      или

Я ловил  соответствия звука и цвета,

И когда  запевала свой гимн стрекоза. 

«Я  учился траве, раскрывая  тетрадь…» 

        Иногда природа в восприятии  поэта становится столь сильной  в своем воздействии, что частное  свойство ее элемента – цвет - расширяется до свойства вселенной. Мир (мироздание) окрашен цветами сирени (цветущий кустарник):

Столько было сирени в июне,

Что сияние мира синело. 

«Душу, вспыхнувшую на лету…» 

     В другом тексте мы встречаем афористичную формулу сцепления всего со всем, выстраивание органичной и естественной для авторского сознания цепочки: «А на волне звезда, и человек, и птица, / И явь, и сны, и смерть – волна вослед волне». Воедино сцепляются огромное и мельчайшее, живое и неживое, разумное и бессознательное, а материей, которая «несет» этот ряд не случайно оказывается стихия воды – «на волне», более того эти волны множественны, значит, в этих сцеплениях есть и знак бесконечности такого процесса.

Во многих стихотворениях мы встречаем одушевление  и олицетворение элементов природы. Не только растительный мир наделен душой. Душа и мышление может принадлежать камню,  почве, воде, воздуху, огню и т.д. Например, вода обладает мозгом, да еще блестящим – «хрустальный»: 

В последний  раз глотнуть из выгнутого блюдца

Листва  ворсистого

Хрустальный мозг воды. 

     «О, только бы привстать…» 

     Метафорически, перенося на время года девичьи черты, Тарковский рисует юный и трогательный образ природного отрезка – весеннего  состояния природы: 

И снег сошел, и ранняя весна

На цыпочки  привстала и деревья

Окутала платком своим зеленым. 

«Полевой  госпиталь» 

Идея  бессмертности живого

 

       В концепции устройства мира  Тарковского небо и земля, большое  и мало, живое и ушедшее связаны  взаимообменом. В следующих строках,  как посредник передает от  реальности в инобытие то, что микрокосм человека способен вмещать в себя, чтобы обмениваться с мирозданьем: 

Мало  взял я у земли для неба,

Больше  взял у неба для земли.

Я из шапки  вытряхнул светила,

Выпустил  я птиц из рукава. 

«Степная  дудка» 

      Птицы (живые частицы жизни) и светила (макрокосмические звенья) как в волшебной сказке выбрасываются из рукава или из шапки, уравниваясь тем самым и становясь предметом, которым обладает человек. Такой всемогущий человек в поэтических конструкциях Тарковского существует вне реального пространства и времени, он также велик и непостижим, как природа, он также, как и она, бессмертен. Эта идея нескончаемости, вечности присутствия души в ее многообразной связанности со всем на свете распространяется и на безграничность ее пространственного воплощения. Максимальное и минимальное в пространстве и во времени отрицает смерть живого: 

Предчувствиям не верю и примет

Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда

Я не бегу. На свете смерти нет.

Бессмертны  все. Бессмертно все. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в  семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете. 

«Жизнь, жизнь» 

Утверждение света во всем сущем – это мировоззренческое  кредо поэта, свободного от материалистических стереотипов. Атмосферная основа стихотворений  Тарковского самых разных лет – чистота голоса и естественность тона. В них часто слышна грусть, но объединяет все спокойная мудрость и вера в бессмертие. Даже такая земная конкретика, как могила, не отрицает жизни. Жизнь после жизни  высока и прозрачна (глаза «незастилаемы летучей пеленой»), исполнена зрения («глаза его слепые глядят»), слуха («он шорох ветра слышит»), целостного восприятия природы:

Могила  тихая. – А все-таки он дышит,

А все-таки там он шорох ветра слышит

И бронзы долгий гул в своей земле родной.

Незастилаемы  летучей пеленой,

Открыты глубине глаза его слепые

Глядят  перед собой в провалы голубые. 

«Но в городе моем молчат колокола…» 

Любовь  к жизни поэта получает в ответ  милосердное, взаимное, сердечное чувство  жизни-матери, принимающей своего «сироту». Эта удивительная модель: Жизнь – Мадонна, человек - ее дитя, становится грандиозной библейской метафорой: 

Не надо мне  числа: я был, и есмь, и буду,

Жизнь – чудо из чудес, и на колени чуду

Один, как сирота, я сам себя кладу,

Один, среди зеркал – в ограде отражений

Морей и городов, лучащихся в чаду.

И мать в слезах берет ребенка на колени.

«И  это снилось мне, и это снится мне…»

Заключение

 

      За скупыми строчками энциклопедий и справочников едва ли проступает то, чем живет и болеет душа творца. Жизнь, сквозь нее пропущенная, оседает на страницах его книг и — с их помощью — переходит из времени во Время. Его называют то беспощадным, то удивительным, то смутным, то судьбоносным. Оно определяет приливы и отливы Истории. Оно возвышает и предает забвению, излечивает и убивает, пророчит и повелевает. Когда же время, история становятся душой большой поэзии, голос поэта достигает редкой лирической высоты и силы

     В 20 веке Арсений Тарковский может  самый тонкий и глубокий лирик  природного бытия. Его «я» вписывается в многоликую и безграничную жизнь. Категория жизни расширена в его поэзии удивительно. Им изобретены многие метафорические механизмы связей разнородных и разноприродных элементов мироздания. Его поэзия гуманна. Никогда в его поэтических сюжетах не возникает антагонизма или даже борьбы между субъектом разумным и частичкой неодушевленного мира. Даже в таких, казалось бы воинственных строках, как  в стихотворении «И я ниоткуда»: «Державу природы / Я должен рассечь / На песню и воды, / На сушу и речь» нет агрессии, нет жестокости или права человека «рассекать». Это действие нужно не для уничтожения, а для понимания, внедрения в суть. А уравнивание песни и речи с сушей и водой – характерная тема поэзии Тарковского, гениально выраженная в таких строках: 

Когда вступает в спор природа и словарь

И слово  силится отвлечься от явлений,

Как слепок от лица, как свет от светотени,

Я нищий  или царь? Коса или косарь? 

«Когда  вступает в спор природа  и словарь…» 

      Может, более всего для определения  таланта и значительности Арсения Тарковского в русской поэзии подходят стихи Тютчева, с которым через век так перекликается животворящая энергия мыслящего поэта: 

На древе  человечества высоком

Ты лучшим был его листом.

Воспитанный его чистейшим соком,

Развит  чистейшим солнечным лучом! 

«Творческое безумие» Ф.И.Тютчев

           "Поэзия, - говорил Арсений Тарковский, - порой не только предвосхищает судьбу, но и воздействует на нее... Сила поэтического слова содержалась уже в народных заговорах, нашептываниях. В поэзии присутствует нечто магическое - не на шарлатанском, а на самом высоком уровне, когда создается мощная поэтическая реальность, как великий эпос".

 

     Поэзия  Тарковского именно такова: строга, высока, серьезна, глубока. Я считаю, что он относится к числу поэтов, сумевших преподнести природу во всей ее красе. За это можно лишь сердечно поблагодарить автора. 
 
 
 

     Список  использованной литературы: 
 
 

1. Баевский  В. История русской поэзии 18-19-20 вв. М., Наука, 1996.

2. Лотман  Ю. Анализ поэтического текста. М., Просвещение, 1972.

3. Тарковский  А. Избранная лирика. – Ростов-на-Дону: изд-во «Феникс», 1998.

4. Эткинд  Е. Проза о стихах, «ЗНАНИЕ»  Санкт-Петербург, 2001.

5. «Тайна Имени", изд-во "Владис", 2003

6. Русская литература XX века: очерки, портреты, эссе / Под ред. Ф. Ф.     Кузнецова. В 2 ч. – М., 1994.