Революция инноваций

Позволю себе своего рода маргиналию, “рассуждение на полях”. Когда занимаешься  стратегическим анализом той или  иной системы, то плодотворным подходом оказывается не составление реестра  ее негативных и позитивных сторон с целью их поверхностной модификации, а оценка качественного состояния  базовых проявлений системы. Специфические, оригинальные черты системы, как правило, имеют глубокие основания, поэтому, даже оценивая их как негативные, целесообразнее не пытаться “выкорчевать”, а скорее, сублимировать, гармонизируя состояние системы в целом.

У России есть качества, которые проявляются  одновременно и как негативные, и  как устойчивые. Одно из них —  слабоформализованный, “рваный” контекст. При решении любой проблемы в России сталкиваешься со специфической неряшливостью, дефицитом формальных конструкций. Подобная “клочковатость” имеет свои культурологические основы, но не они предмет нашего разговора. Главное — то, что в российской реальности есть, на мой взгляд, некая специфическая черта, которая, как это ни странно, в ряде случаев способствует инновациям. Именно потому, что у русского ума нет устойчиво формализованного взгляда на положение вещей, внутреннего согласия с прописью и линейной логикой. Русский взгляд лучше видит переменчивость пространств и структур, их несоответствие формальным лекалам, а следовательно, улавливает и невидимые, “не имеющие имени” возможности, т.е. инновации.

Это особое свойство так или иначе проявится в любой российской конструкции, но нам совсем не безразлично, каким именно образом оно проявляется. Все это позволяет размышлять о российском проекте не просто как о проекте создания инновационной экономики, а скорее, как о формуле конституирования национальной инновационной культуры.

В том числе и как своеобразного  “ярлыка”, как нового PR-проекта  для окружающего мира и населения  страны. В современном мире нельзя уклониться от формирования определенного  облика России, так или иначе он формируется. Сейчас, если судить о  России с позиций Голливуда, то это  уже не “родина слонов”, это родина бандитов. Made in Russia — это “калашников” и крутой бритоголовый парень. Новый образ страны как интеллектуальной, инновационной России и российской ментальности как творческой, инновационной ментальности имеет широкую перспективу. 

6

Инновационный ресурс в современном  мире востребован, но по гамбургскому счету он оказался в дефиците. С  того самого 1968 года, когда стал очевидным  кризис индустриальной модели экономики  и ускорилось развертывание ее  
постиндустриальной фазы, начинает складываться достаточно непростая ситуация в экономике развитых стран. Переход к строительству геоэкономического универсума был вызван рядом серьезных обстоятельств и, в свою очередь, создал ряд непростых проблем.

Экономика США в настоящее время  столкнулась с кризисом развития. На первый взгляд он не является столь  уж глубоким, порой кажется, что острота  проблемы уже снята. Достигнутые  американскими и международными институтами возможности управления кризисными ситуациями, в том числе  в валютно-финансовой сфере, нельзя охарактеризовать иначе, как поразительные. Однако и у этих возможностей есть свои пределы.

На чем основывалась экономическая  деятельность в ХХ веке? На освоении инновационных пространств. И таких  пространств, в сущности, было не так  уж много, хотя феноменология, возникшая  в их недрах, поражает воображение. Четыре основных инновационных горнила  в начале века — это: электричество, двигатель внутреннего сгорания, химия, включая новые материалы, и особый кластер — качественно  новые средства коммуникации, информации, развлечений. Вторая инновационная  волна прошлась по планете в середине века. Она была связана с ядерной  энергетикой и военными разработками, с космической промышленностью, с индустрией ВПК в целом, с  компьютерной революцией. Формат реализации этих технологий был, однако, заметно  ниже, чем у первых четырех. Космические  полеты и ядерная энергетика поражают воображение, но их значение все же не соизмеримо с ролью предыдущих инноваций, перевернувших образ  жизни цивилизованного человека и экономику.

Последняя же инновационная волна  ХХ века производит странное впечатление. Несмотря на видимый расцвет информационных и финансово-экономических технологий, на социальные изобретения и другие “мягкие” инновации, попытка сравнить состояние инновационной сферы в конце и в начале прошлого века, перечисляя конкретные прорывные достижения, приводит к психологически неожиданному результату: с удивлением обнаруживаешь, что инновационный импульс к концу века не только не возрастает, но, скорее, затухает, правда, не равномерно, хотя и достаточно заметно, начиная примерно с 80-х годов. При общем росте значения интеллектуальных технологий фундаментальные открытия сменяются и размываются многочисленными, эффектными рационализациями этих открытий. Происходит универсальная технологизация науки. Реальный же инновационный процесс к 80-м годам практически остановился, его нет. НТР стала мифом к концу двадцатого века.

Кризисность создавшейся ситуации проявляется в экономике, и прежде всего в падении производительности капитала в развитых странах. Капитализм как определенная форма организации материального мира связан с высокой доходностью капитала вне зависимости от того, в какой форме он действует: торгово-финансовой, индустриальной или геоэкономической. Тезис об окончании индустриальной фазы и начале постиндустриальной давно уже стал в социальных науках общим местом. Но что под этим подразумевается? Имеется в виду, что возникает некая новая оболочка, особая инновация, которая инкорпорирует прежнюю промышленную экономику как составную часть и питает ее. Речь идет о перераспределении дополнительных средств, которые стимулируют развитие обычной экономики, о расширении предметных полей деятельности человека.

Однако в последнее время  все большее внимание привлекают тенденции прямой деиндустриализации, подрыва фундаментальных позиций индустриального производства. В этом свете проблемы постиндустриализма выглядят несколько по-другому. Иными словами, капитал теряет свою производительную силу, и этот процесс протекает в США приблизительно с конца 60-х годов. На сегодняшний день падение производительности капитала в ряде отраслей оценивается ни много ни мало в 40 процентов по отношению к состоянию американской экономики на том рубеже. Иными словами, производительность капитала в США отброшена чуть ли не к концу девятнадцатого века. За счет чего же в таком случае происходит экономический рост и образуется прибыль? Известно, что и в 80-е и в 90-е годы происходил существенный рост экономики США.

Дело в том, что ВВП растет за счет нескольких факторов: земли, капитала, рабочей силы, а также синтетического общего фактора производительности. Падение производительности капитала в американской экономике просто-напросто скрыто интенсивным развитием другого  фактора — производительности труда, — это процесс, который, в принципе, прослеживался на протяжении всех последних  десятилетий. Что, в свою очередь, означает окончание сезона плодоношения радикальных  инноваций и торжество достаточно скудной по своим плодам оптимизации. А также сверхэксплуатацию, скрытую высоким уровнем потребления. Сверхэксплуатацию, которая отнюдь не означает нищету: она может сопровождаться достаточно высокой по бытовым меркам оплатой труда, и тем не менее в экономическом смысле это именно сверхэксплуатация.

В мире, таким образом, сформировались предпосылки для социального  заказа на прорывную, фундаментальную инноватику. XXI веку нужна своя “большая волна”, собственное поколение радикальных изобретений и открытий. Нужно творчество, нужны открытия, нужны люди, которые их порождают. В современной экономической формуле, однако, фундаментальное открытие есть действие, которое не имеет рыночной стоимости, оно исключается рыночной цивилизацией из социально значимых занятий, гораздо лучше оплачиваются открытия меньшего порядка — усовершенствования уже открытого (и, кстати, под самими “радикальными открытиями” также все чаще понимаются отнюдь не фундаментальные изобретения). Иными словами, несколько упрощая реальность, в современной рыночной среде выгоднее заниматься рационализациями, а не открытиями. 

7

В подобной исторической ситуации у  России оказывается интересная перспектива, появляется историческое пространство для реализации масштабного национального инновационного проекта, поскольку у мира есть объективный запрос на то, что составляет ее специфику.

И здесь мы вновь возвращаемся к  проблеме реформирования национальной инновационной системы. Как ее выстраивать? Во-первых, конечно же, нужно проводить  инвентаризацию, хотя понятно, что это  лишь вступление в проблему, ее, так  сказать, “пролегомены”. В стране имеется  большое количество бесхозного и  плохо управляемого имущества, имеется  система фундаментальной науки, которая связывается с РАН, но не исчерпывается ею, имеется прикладная и ведомственная наука, которая  связана с ВПК, но не исчерпывается  им, наконец, бизнес-наука, местами очень  хорошо организованная, отлаживаемая и управляемая. Имеется также  новая генерация, связанная с  работой в постиндустриальном обществе, с политическими технологиями, с  креативностью в целом. Инновационная  деятельность в настоящее время  тесно связана с информационными  и коммуникационными технологиями, она носит транснациональный  характер. Кроме того, это во многом “серая зона” экономической практики (а гонка криминальных и секретных  технологий подчас представляется своеобразной параллелью гонке вооружений).

Для успешной реализации курса, нацеленного  на создание “инновационной России”, необходимо осознание его комплексного характера: ядра, обеспечивающего долгосрочные цели существования страны (высокая  результативность которого, однако же, проявится не сразу), и политической/психологической  оболочки, результативность которой  при правильной постановке может  проявиться весьма быстро и эффективно. Необходимы также поддержка со стороны  влиятельных политических и экономических  кругов, одобрение населением страны, понимание и определенная поддержка  со стороны зарубежных партнеров. Выстраивание “инновационной России” может стать основой нового национального консенсуса, отчасти напоминая ситуацию с “Новым курсом” Рузвельта. Хотя при этом практически неизбежно возникнут определенные проблемы (не являющиеся все же вопреки сложившемуся мнению “чисто русскими”).

Что происходило в российской науке  на протяжении ХХ века? Она была разделена  на две части: на социогуманитарные дисциплины и естественно-научные. Первые были стерилизованы, а вторые деформированы и прикреплены к ВПК. Ирония ситуации заключается еще и в том, что величие советской Академии наук зиждилось не на фундаментальных исследованиях в точном смысле этого понятия, а на реализации под ее эгидой двух мощных проектов — атомного и космического. В настоящее время, однако, прикладные исследования в сфере ВПК находятся в ином состоянии и в иных отношениях с РАН. Актуальная задача — снятие накопившихся деформаций, введение в данную сферу современных методов управления. Ту же реформу РАН уместно было бы провести методом введения внешнего управляющего, с определения миссии этой организации, на основе эффективно действующих в мире оргсхем, т.е. за счет применения современных управленческих кодов, которые хорошо известны и ничего принципиально нового из себя не представляют. Но все это представляет огромную политическую проблему.

Противник, с которым мы столкнулись  и с которым должны справиться при создании национальной инновационной  системы, — это безобразная эксплуатация творческого ресурса, непонимание  современного организационно-деятельностного контекста. Инновационная система тяготеет к сетевому принципу управления. Ряд статей, описывающих современную организационную динамику, оперирует тезисом “сети против иерархий”. Здесь, правда, есть некоторая неточность — определенная иерархия может существовать и в сетях, но это, как правило, динамичные иерархии, которые связаны с актуализацией того или иного сетевого сегмента, с повышением его статуса. Обращаясь, к примеру, преимущественно к одной поисковой системе, вы повышаете ее статус и тем самым вводите элементы иерархии, что находит свое отражение в рейтинге (хотя, казалось бы, Интернет — идеальное сетевое пространство). Модель организации науки должна представлять собой именно такое пространство, гася прежние, номенклатурные и административные формы ее институализации.

Однако реально существующая в  России система управления наукой пока прямо противоположного рода. В ней  до сих пор находит применение для оценки труда инноватора, ученого, петровская “табель о рангах”. Иначе говоря, ученому платят не за реальные достижения, а в соответствии с номенклатурной позицией, которую он занимает. За подробностями отошлю к прошедшей на страницах московской прессы некоторое время назад дискуссии, инициированной задевшей многие болевые точки статьей в “НГ-науке”. Процитирую из нее одну, но, как мне кажется, ключевую мысль: “Цель реформы — поставить в центр научно-организационной схемы российской науки непосредственного создателя нового знания, а все административные органы, в том числе и академические, превратить в “прилагательное”, обслуживающее эффективно работающего ученого”(3). 

Так или иначе, вопрос о создании национальной инновационной системы  давно назрел и перезрел. Революция  в этой сфере, однако же, еще не произошла.  

Дружба народов. – М., 2003, №4. – С.129-140.

(1) Этим термином, образованным  по аналогии с традиционным  понятием “high-tech” (высокие технологии) и в противовес ему, обозначаются современные гуманитарные технологии, продуктом которых — в отличие от традиционных “материальных” технологий, продуктом которых является товар, — является, по сути, определенное состояние человеческого сознания, в том числе массового. Более того: значительная часть информационных технологий изначально предназначена именно для такой перестройки сознания, имея ее в качестве главной цели воздействия.

(2) КЕПС — комиссия по естественным  производительным силам во главе  с  
В.И. Вернадским. Образована в 1915 г.